+Добавить материал и получить бесплатное
свидетельство о публикации
Уроки русского языкаБиблиотекаПРОЕКТ «ЯЗЫК ПЕЙЗАЖНОЙ ПРОЗЫ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА ПО РОМАНУ «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» (9 класс)

ПРОЕКТ «ЯЗЫК ПЕЙЗАЖНОЙ ПРОЗЫ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА ПО РОМАНУ «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» (9 класс)

МБОУ ТЕМКИНСКАЯ МУНИЦИПАЛЬНАЯ

СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА

МУНИЦИПАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«ТЕМКИНСКИЙ РАЙОН»

СМОЛЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЕКТ

«ЯЗЫК ПЕЙЗАЖНОЙ ПРОЗЫ

М. Ю. ЛЕРМОНТОВА ПО РОМАНУ

«ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ»

РАБОТУ ВЫПОЛНИЛА

УЧЕНИЦА 9 КЛАССА

СЕРГЕЕВА АЛЕВТИНА СЕРГЕЕВНА

УЧИТЕЛЬ: СЕРГЕЕВА

НИНА АРКАДЬЕВНА

с. ТЕМКИНО 2016

СОДЕРЖАНИЕ ПРОЕКТА

СХЕМА ПРОЕКТА 3

ВСТУПЛЕНИЕ 4

ГЛАВА 1 5

СРАВНИТЕЛЬНО-СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ 5

ЯЗЫКА ПУШКИНА И ЛЕРМОНТОВА 5

ГЛАВА 2 8

ПЕЙЗАЖ В РОМАНЕ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА 8

«ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» 8

ГЛАВА 3 14

СИНТАКСИС ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО РОМАНА 14

ГЛАВА 4 21

АНАЛИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА ПО ПОВЕСТИ 21

М.Ю. ЛЕРМОНТОВА «ТАМАНЬ» 21

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 30

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 31

ПРИЛОЖЕНИЯ 32

Пейзажные зарисовки из романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» 32

Словарь выразительных средств 48

Высказывания о художественном мире М.Ю. Лермонтова 51

Графическое и живописное наследие М.Ю.Лермонтова 54



СХЕМА ПРОЕКТА

Поэтический язык Пушкина и Лермонтова

ВСТУПЛЕНИЕ

Мой любимый поэт и прозаик XIX века - М.Ю. Лермонтов. Лермонтов стал известен внезапно - и навсегда. Стихи этого человека продолжают потрясать нас и сегодня так же, как потрясали они его современников. В 9 классе я познакомилась с психологическим романом М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени».

Стала серьезнее изучать язык и стиль этого произведений. С особым вниманием проникла в поэтический мир Михаила Юрьевича, в его мир высоких, прекрасных чувств любви, дружбы. В мир глубоких тонких переживаний человеческой души. Ведь все творчество поэта проникнуто томлением, тоской по идеалу. За это время перечитала и переосмыслила это произведения. Лермонтов видел природу глазами художника, он слушал её, как музыкант. В его мире всё звучит и поёт, всё сверкает и переливается красками. Тут и яркий блеск солнечного дня, и голубое лунное сияние ночи. Горы, скалы, утесы, потоки, реки, деревья - вся природа живет в его произведениях. У него даже камни говорят, а горы думают, хмурятся, спорят между собой, как люди...

Я очень люблю и лирику, и прозу М.Ю. Лермонтова и стараюсь глубже вникнуть в мир его произведений. Вот поэтому я выбрала для своего проекта тему: «Язык пейзажной прозы М.Ю. Лермонтова по роману «Герой нашего времени».

Целью моей работы является знакомство с пейзажными зарисовками психологического романа М.Ю.Лермонтова «Герой нашего времени».

Главная задача моего проекта - получение наиболее полной и достоверной информации о языке пейзажной прозы М.Ю. Лермонтова по роману «Герой нашего времени».

ГЛАВА 1

СРАВНИТЕЛЬНО-СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

ЯЗЫКА ПУШКИНА И ЛЕРМОНТОВА

Основоположником современного русского языка является А.С. Пушкин. Структура пушкинского языка с его грамматическим строем и основным словарным фондом сохранилась во всем существенном, как основа современного русского языка.

Одним из важнейших недостатков нашей литературы XVIII века было «несоответствие поэтической мысли и огромного количества художественно-словарного материала, затраченного на неё» (Д. Благой). В противоположность этому основными особенностями языка Пушкина является простота и близость к народной речи, обусловленные реализмом и народностью его творчества. Пушкин устранял все то, что не соответствует духу живого русского языка, как, например, славянизмы, ненужные иностранные слова и обороты. Всякого рода иносказательные выражения (метафоры), перифразы, различные искусственные украшения, если они затемняли смысл, он заменял словами с прямым значением, вводя, кроме того, в большом количестве названия бытовых предметов и действий, считавшихся прежде «непоэтическими». Всё это придавало языку простоту, точность, сжатость, гибкость. Содействовала этому и несложность предложений, в которых преобладают существительные и глаголы, обычно с логическим ударением на последних.

Язык своих произведений Пушкин обогащал оборотами народного просторечия, считавшимися в реакционной среде недопустимыми в поэтических произведениях. Речь Пушкина поражала современников точностью и лаконизмом.

Однако Пушкин достиг такого высокого совершенства не сразу, что станет вполне ясным, если сопоставить его ранние произведения, например «Воспоминания в Царском Селе», с более поздними. До конца своей жизни великий национальный русский поэт напряженно работал над усовершенствованием русского литературного языка, который под его пером приобретал естественность, непринужденность, стал более общедоступным. Отбросив стеснительные ограничения предшествующих литературных направлений, Пушкин открыл широкий путь для творческой деятельности других писателей в области языка. "Язык Пушкина является истоком и источником всего последующего стремительного развития русского литературного языка, связанного с расцветом реалистических стилей художественной литературы" (В.В. Виноградов).

Осенью 1839 года Белинский писал одному из друзей, жившему за границей: "На Руси явилось новое дарование - Лермонтов". В другом письме Белинский так говорил о Лермонтове: "...мне кажется, что в этом юноше готовится третий русский поэт и что Пушкин умер не без наследника".

Придя в русскую литературу как наследник Пушкина и младший современник Гоголя, Лермонтов и погиб, как Пушкин, - только ещё более молодым. Он был убит на дуэли 15 июля 1841 года, не дожив до 27 лет. Посетив арестованного Лермонтова на гауптвахте, Белинский так рассказывал о встрече и беседе с поэтом: "...Мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого. Я это сказал ему — он улыбнулся и сказал: "Дай бог!"

Уже в 1845 году Белинский писал, что "Пушкиным не кончилось развитие русского литературного языка". Лермонтов, как и Гоголь, является его гениальным учеником и продолжателем в области художественной литературы и языка, который и в стихах и в прозе молодого писателя достиг высокого совершенства.

ГЛАВА 2

ПЕЙЗАЖ В РОМАНЕ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА

«ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ»

Картины природы, пейзажи в романе «Герой нашего времени» Лермонтова пленяют своей живописностью и вместе с тем совершенно свободны от внешней декоративности.

Лермонтовские пейзажи отличаются строгостью, ясностью и впечатляющей образностью языка и стиля. Они возникают в романе и как описание того, что видят путешественники, и как яркий фон, на котором развертывается действие. Но есть у лермонтовских пейзажей и другая важная особенность: они неразрывно связаны с переживаниями героев, выражают их чувства и настроения, проникнуты глубоким лиризмом. Отсюда и рождается необыкновенная эмоциональность, глубокая взволнованность описаний природы в романе Лермонтова, создающее ощущение музыкальности его прозы, приближающая прозу к стихам.

До сих пор путешественники, поднявшись рано утром на вершину Гуд-горы, удивляются точности, с которой Лермонтов описал панораму, развертывающуюся перед их глазами. Разумеется, речь идет не о топографической, а о художественной точности. Лермонтов помогает нам увидеть и серебряные нити рек, и скользящий по воде голубоватый туман, убегающий в теснины гор от теплых лучей, и румяный блеск, которым весело горят снега на хребтах гор, и другие приметы раннего утра в Койшаурской долине. Здесь нет ни пышных сравнений, ни сложных метафор, нет и нагромождения эпитетов. Пользуясь очень скромно образными средствами, Лермонтов создает картину, которая поражает точностью и свежестью живописных красок.

Ещё большим эмоциональным напряжением наполнены пейзажи, с помощью которых раскрываются в романе внутренние переживания его героя. Невозможно остаться холодным, читая страницы дневника Печорина, где он описывает раннее утро перед дуэлью с Грушницким. "Я не помню утра более голубого и свежего!" - восклицает Печорин, пораженный красотой солнечного восхода в горах. Радостный луч молодого, только зарождавшегося дня золотил вершины утесов. Густолиственные кусты даже при слабом ветерке осыпали Печорина и его спутника доктора Вернера серебряным дождем. Каждая из росинок, трепетавших на широких виноградных листьях, отражала бесчисленное множество радужных лучей.

Но и в спокойные минуты жизни Печорин испытывал глубочайшую радость, оставаясь наедине с природой. Вспомним чудесный пейзаж, которым открывается повесть «Княжна Мери». "Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на самом высоком месте у подошвы Машука; во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окно, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, - а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом... Весело жить в такой земле! Какое - то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине - чего бы, кажется, больше? зачем тут страсти, желания, сожаления?..."

Живописные и эмоциональные картинки природы создают поэтическую атмосферу романа.

Язык романа «Герой нашего времени» восхищал крупнейших мастеров слова. "Никто ещё не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою", - говорил о Лермонтове Гоголь. "Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова, - писал Чехов,- Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал бы, как в школах, по предложениям, по частям предложения. Так бы и учился писать..."

В «Тамани» Лермонтова, как и в «Капитанской дочке» Пушкина, Чехов находил прямые доказательства близкого родства "сочного русского стиха с изящной прозой..."

Чистота, правильность, гармоничность языка романа «Герой нашего времени» - плод большой работы автора над рукописями романа. Как и Пушкин, Лермонтов добивался точности и ясности каждой фразы, её отточенности. В то же время он стремился к тому, чтобы язык романа был образным, эмоциональным, сохранял всю живость разговорных интонаций.

Богатство языка романа основывается также на его "многоголосии". Мы слышим в романе голоса трех рассказчиков - странствующего офицера, Максима Максимыча и Печорина. У каждого из них свой строй языка, свои особенности речи. К ним присоединяются своеобразные голоса Бэлы, Казбича, Азамата, Грушницкого, княжны Мери, Вернера и других персонажей романа.

Достаточно сравнить несколько фраз из речи Печорина и Максима Максимыча, чтобы понять огромную разницу между ними.

-Скажи, любезный, - закричал я ему в окно, - что это - оказия пришла, что ли?

Он посмотрел довольно дерзко, поправил галстук и отвернулся; шедший возле него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что точно пришла оказия и завтра утром отправится обратно.

- Слава богу! -сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это время. -Экая чудная коляска! - прибавил он, - верно, какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный: они не свой брат, растрясут хоть английскую!

Язык Печорина, гибкий строй его речи свидетельствует о человеке большой культуры, обладающем тонким и проницательным умом. Вслушайтесь в рассказ Максим Максимыча, и вы почувствуете глубокое родство его языка с просторечием, легко обнаружите фольклорные его истоки (пословицы, поговорки и т.д.).

С горским фольклором связана речь Казбича и Азамата. О песне Казбича, в которой прославляется воля, Белинский говорил, что в ней "коротко и ясно выражена философия черкеса".

Песня, которую поет героиня повести «Тамань», и по ритмическому строю и по словарю очень близка русским народным песням. В ней выражена мечта о вольной волюшке, прославляется удаль молодецкая, воспевается мужество и презрение к смерти.

Даже в эпизодических образах Лермонтов стремится нарисовать характеры сильные, непокорные, волевые. Удалой Янко, друг бесстрашной героини «Тамани», с гордостью говорит о себе:"...а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит!"

К бескрайним просторам моря, к шуму волн устремлены и последние надежды Печорина. Сравнивая себя с матросом, рожденным и выросшим на палубе разбойничьего брига, он говорит, что скучает и томится на берегу. Целыми днями ходит он по прибрежному песку, вслушивается в рокот набегающих волн и всматривается вдаль, покрытую туманом. Чего же он ждет? Чего ищут его глаза? "...Не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала, подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани.

М.Ю.Лермонтов является одним из величайших мастеров слова, однако, так же как и Пушкин, он пришел к этому не сразу. Если мы обратимся к его раннему произведению, незаконченному роману «Вадим», то увидим, что в нем, при наличии элементов реализма, преобладает стиль, характерный для романтической прозы 30-х годов XIX века. Чувства и переживания действующих лиц здесь описываются в таких выражениях: "... ей пришло на мысль, что она будет плясать перед убийцею отца своего; эта мысль, как молния, ворвалась в её душу и озарила там следы минувшего", «.. неизвестный огонь бежал по его жилам, череп готов был треснуть..."; "какой-то бешеный демон вселился в меня, но он не имел влияния на поступки мои; он только терзал меня..." и др.

Но постепенно Лермонтов освобождается от романтической цветистости фразеологии и обращается к ней только в сатирическом плане как средству языковой характеристики Грушницкого.

Однако стиль Лермонтова, складывающийся под влиянием великих образов, приобретает, по мере своего развития, полную самобытность, чуждую подражательности. Молодой писатель вырабатывает свой, ему одному присущий чудесный благоуханный язык, в свою очередь оказавший огромное влияние на творческое развитие последующих писателей. Пушкинское начало в нем, конечно, несомненно, как и влияние Гоголя, но Белинский был прав, когда писал, что "благодаря Лермонтову русский язык далеко продвинулся вперед после Пушкина".

Авторский язык «Героя нашего времени» (к нему близок и язык Печорина) отличается яркой образностью, но он свободен от той цветистости, искусственной пышности, которая была характерна для романтической прозы 20-30 -х годов XIX века, в том числе для ранних произведений самого Лермонтова.

Изображая бедный быт горцев, Лермонтов прибегает к таким метафорическим выражениям, которые еще больше усиливают реализм описания: "Сакля была прилеплена одним боком к скале, три скользкие, мокрые ступени вели к её двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову. Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака..." Затем дано описание внутреннего вида сакли: "Тут открылась картина довольно занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях".

Трудно и невесело жил народ Кавказа, угнетаемый своими князьями и беками, страдавший от притеснений завоевателей.

ГЛАВА 3

СИНТАКСИС ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО РОМАНА

Лермонтов изображал жизнь и в то же время размышлял о ней; художник в ней неотделим от мыслителя. Лермонтов полностью освобождается от славянизмов и устаревших грамматических форм, иногда встречавшихся у Пушкина. Он широко пользуется метафорами и эпитетами, которых избегал его учитель. Синтаксис его более многообразен.

"Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую Долину..." Прежде всего, нам нужно понять, кто это "я", который ехал из Тифлиса. Может быть, сам автор? Нам ведь известно, что Лермонтов бывал на Кавказе. И сразу, с первых строк, мы узнали, что чемодан путешественника "до половины был набит путевыми записками". Но есть книги, написанные от лица героя. Может быть, он и ехал. Герой. Нашего (то есть лермонтовского, конечно) времени.

"Осетин — извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую Гору, и во все горло распевал песни. Славное место эта долина!"

И вдруг прозрачная простота первых фраз сменяется грамматическими периодами: "Со всех сторон горы непреступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные кипами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безымянной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряной нитью и сверкает, как змея своей чешуею".

Сложность и в то же время простота. Длинное предложение с причастными оборотами, нагромождение цветов: красноватые скалы, зеленый плющ, желтые обрывы, золотая бахрома снегов, черное ущелье, серебряная нить реки...

Золотая бахрома снегов? Речка сверкает, как змея чешуею?.. Так видит художник - и так помогает видеть нам, обычным людям, не наделенным его особой зоркостью. Художник и поэт - Лермонтов. Но после этой длинной фразы тон повествования снова меняется, возвращается доступность, даже обыденность языка: "Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому что была осень и гололедица..."

"Налево чернело глубокое ущелье; за ним и впереди нас темно - синие вершины гор, изрытые морщинами, покрытые толстым слоем снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем последний отблеск зари..."

Первый пейзаж в "Бэле" был яркий, цветной, победный - с золотой бахромой снегов и серебряной речкой. Второй - грустен, даже трагичен: черное ущелье, темные горы, бледный небосклон. "По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой - где из - под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листик не шевелился ..."

Пейзажи у Лермонтова могут быть разными, но одно и у них общее: точность. То, что описывает Марлинский, невозможно увидеть; трудно представить себе, например, как розы "обливают утесы румянцем" или слеза "какого-нибудь ключа" падает на " бесчувственный камень". Пейзаж, описанный Лермонтовым, видишь и представляешь себе совершенно точно: и глубокое ущелье, и горы, "изрытые морщинами", и "голые, черные камни" и тучу на вершине Гуд-Горы: она была "такая черная, что на темном небе... казалась пятном".

Максим Максимыч любил Печорина и теперь бесхитростно рассказывал о том, что видел, что удивляло его в характере и поведении странного человека: "Ведь, например, в дождик, в холод, целый день на охоте, все иззябнут, устанут, - а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха..." И как вывод: "Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ним должны случаться разные необыкновенные вещи!"

Так в первый раз возникает в романе Лермонтова тема судьбы, которой будет посвящена последняя повесть - "Фаталист".

Дикая природа Кавказа, в начале повести никак не гармонировавшая с настроением героев, теперь кажется нам прекрасной рамой для той картины любви, горя, борьбы, в созерцание которой мы уже погрузились. Бледный месяц, черные тучи, хороводы звезд, темно-лиловый свод неба, крутые отлогости гор, девственные снега, мрачные пропасти, туманы, которые, "клубясь и извиваясь, как змеи", сползают по "морщинам... скал". Вся эта картина усиливает впечатление от рассказа Максима Максимыча и будто предсказывает недоброе.

"Тихо было все на земле и на небе, как в сердце человека в минуту утренней молитвы". В этой тишине Максим Максимыч и его попутчик поднимаются "по извилистой дороге на Гуд—Гору"; "с трудом пять худых кляч" тащат их повозки, но эти клячи уже не вызывают пренебрежительных реплик; Максим Максимыч погружен в свои воспоминания; автор тоже думает о Бэле, о странном характере Печорина, об их любви...

Подъем ранним утром на высокую гору был труден; путешественникам "было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову" - но " отрадное чувство" единения с природой овладело ими. Над Гуд-Горой Максим Максимыч "совершенно о нем забыли", так они были увлечены великолепной картиной, открывшейся перед ними.

Максим Максимыч не умеет выражать свои восхищения в длинных речах: он признается, что привык к этой красоте, как к свисту пуль. Это его высказывание очень интересно; оно обнаруживает в Максим Максимыче истинно храброго человека: "...и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца".

"Я слышал, напротив, что для иных старых воинов эта музыка приятна", - возражает романтически настроенный автор, которому очень хочется, чтобы "старые воины", герои, вообще ничего не боялись и наслаждались музыкой боя.

"Разумеется, если хотите, оно и приятно, только все же потому, что сердце бьется сильнее", - мягко, но убежденно настаивает Максим Максимыч.

Так понимает храбрость капитан Тушин у Толстого. Боятся все, но храбр тот, кто умеет преодолевать свой страх. Привыкнуть к опасности нельзя; можно привыкнуть скрыть свой страх, не обращать на него внимания, даже полюбить то напряжение всех душевных сил, которое возникает в минуту опасности; полюбить чувство победы над собой.

Верный себе, Максим Максимыч не хочет подробно объяснить свою мысль и, возразив автору, возвращается к природе - разумеется, так же сдержанно, без восклицаний. Он говорит только: "Посмотрите... что за край!"

Лермонтов, как мы уже заметили, видит природу не только как поэт, но, может быть, прежде всего - как художник: "...под ногами лежала Койшаурская Долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней ... направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником..."

Не только цвет речки, тумана важен для художника, но и пересечения линий, контуры гор... В начале повести автор описывает природу отвлеченно, объективно; мы вместе с ним видели горы, реки, ущелья, но авторское отношение к прекрасным картинам, которые он описывает, не было нам известно. Теперь автор уже не прячется: мы видим Койшаурскую долину его глазами; слышим его голос, он не скрывает от нас своего восприятия природы: "...вдали те же горы, но хоть бы две скалы похожи одна на другую - и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что, кажется, тут бы и остаться жить на веки; солнце чуть показалось из - за темно - синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но мой товарищ обратил особенное внимание".

Максим Максимыч опять оказался прав: тихое утро скоро сменилось непогодой; он приказывает ямщиков торопиться. Спуск с горы немного легче подъема: под колеса приходится подложить цепи вместо тормозов - дорога опасная: "...направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки".

В "Герое нашего времени" Лермонтов сознательно отходит от романтизма; автор "Белы" иронизирует над тем, кто связал бы название долины с гнездом "злого духа между непреступными утесами " и поясняет: "... не тут - то было: название Чертовой долины происходит от слова '"черта", а не "черт", - ибо здесь когда- то была граница Грузии".

Переезд через Крестовую гору описан Лермонтовым сознательно не романтически, антиромантически: знаменитая гора, оказывается, представляет собой просто вершину, "холм, покрытый пеленою снега"; на его вершине чернел каменный крест..." Ни одного красивого слова, ни одной краски: "И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега... налево зияла глубокая расселина". Точность описания, достойная научной работы: "...узкая дорога частию была покрыта снегом, которая в иных местах проваливалась под ногами, в других превращалась в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов..."

Исследователи творчества Лермонтова давно заметили, что он описывает бураны, метели не красками, звуками: "ветер...ревел, свистал, как Соловей - Разбойник", "метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее..." В этом описании, конечно, видно пушкинское влияние: "ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевленным" ("Капитанская дочка"), или: "Вьюга злится, вьюга плачет.../Мчатся бесы рой за роем в беспредельной вышине, /Визгом жалобным и воем /Надрывая сердце мне". ("Бесы".)

Но в "Бэле" метель вызывает у автора еще другие ассоциации. "И ты, изгнанница, - думал я, - плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьется о решетку своей клетки". Здесь и Пушкинский "Узник" с запертым в клетку орлом, и стихи самого Лермонтова: "Тучки небесные, вечные странники! ... /Мчитесь вы, будто как я же изгнанники..."

У Максима Максимыча метель не вызывала никаких ассоциаций, кроме привычного недовольства: "Уж эта мне Азия! Что люди, что речки - никак нельзя положиться!" Максим Максимыч проклинает и дорогу, и извозчиков: "уж эти бестии!", "уж эти мне проводники", - но признает, в конце концов, что "без них ... было бы хуже" и придется сделать остановку, переждать непогоду.

Только теперь, добравшись до скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенного такою же стеной", Максим Максимыч продолжит рассказ о судьбе Бэлы. Его спутник "уверен, что этим не кончилось", потому что раз "началось необыкновенным образом, то так же и кончится".

Максим Максимыч не мог придумать ничего лучше, как повести Бэлу прогуляться. Верный себе, о погоде он рассказывает предельно просто: "день был чудесный... все горы видны были как на блюдечке". Зато местоположение крепости штабе - капитан описывает с точностью опытного военного: "Крепость наша стояла на высоком месте... с одной стороны высокая поляна... оканчивалась лесом... с другой бежала мелкая речка... Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть все". И вдруг увидели джигита на лошади. Бэла узнала его - это был Казбич; узнала и лошадь... своего отца.

Максим Максимыч заметил, что "она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали". Вывод характерен для штабе - капитана : "Ага!... и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!"

ГЛАВА 4

АНАЛИЗ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА ПО ПОВЕСТИ

М.Ю. ЛЕРМОНТОВА «ТАМАНЬ»

Если для художника главными инструментами являются краски и кисти, для композитора - звуки, то для писателя и поэта - слова. Через слово мы постигаем суть произведения, а значит, пытаемся понять, как автор воспринимает, ощущает мир, людей, их характеры.

"Язык не только говор, речь. Язык есть образ всего внутреннего человека, его ума, того, что называется сердцем, он выразитель воспитания всех сил — умственных и нравственных", - так говорил Гончаров.

"Полюбуйтесь, каковы герои нашего времени!" - говорит Лермонтов содержанием своего романа. Они "не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастья". Это упрек и лучшим людям эпохи, и призыв к гражданским подвигам.

Лермонтов глубоко и всесторонне раскрыл внутренний мир своего героя, его психологию, обусловленную временем и средой, рассказал "историю души человеческой". «Герой нашего времени» - социально-психологический роман. В XXI столетии утонченный и талантливый XIX век кажется давно ушедшим в прошлое. Ушедшим в прошлое, но не канувшим в Лету. Этот золотой век русской литературы живет в памяти потомков блестящим созвездием имен, достойнейшее место среди которых занимает имя Михаила Юрьевича Лермонтова.

Язык романа «Герой нашего времени» восхищал крупнейших мастеров слова. "Никто ещё не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою", - говорил о Лермонтове Гоголь. "Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова", - писал Чехов.

В «Тамани» Лермонтова, как и в «Капитанской дочке» Пушкина, Чехов находил прямые доказательства близкого родства "сочного русского стиха с изящной прозой...". Чистота, правильность, гармоничность языка «Героя нашего времени» - плод большой работы автора над рукописями романа. Как и Пушкин, Лермонтов добивался точности и ясности каждой фразы, её отточенности. В то же время он стремился к тому, чтобы язык романа был образным, эмоциональным, сохранял всю живость разговорных интонаций.

Вот как М.Ю. Лермонтов работает с языковым материалом, как он использует речевые средства для выражения своего отношения к герою, для более глубокого раскрытия его характера, его поступков.

"Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся, бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик.

Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел и, повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют и слепые прозреют", - подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не потерять его из вида.

Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесёт; но, видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор.

-Что, слепой? - сказал женский голос, - буря сильна; Янко не будет.

-Янко не боится бури, - отвечал тот.

-Туман густеет, - возразил опять женский голос с выражением печали.

-В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, - был ответ.

-А если он утонет?

-Ну что же? В воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты".

Да, есть что-то общее в судьбе странствующего офицера и слепого: бесприютность, бесперспективность, даже отчаяние... Последняя фраза рассказа вернет нас к воспоминаниям Печорина о холодном и в то же время близком ему Петербурге: "Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; предо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающего города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся..." Очевидно, определение холодную говорит и о нравственном климате города, с которым связаны радостные и горестные воспоминания героя.

Печорин любит природу, умеет видеть ее краски, слышать ее звуки, любоваться ее картинами, замечать постоянно совершающиеся в природе изменения. Все охватывает его острый слух и взгляд. Он вслушивается в ропот волн, любуется жизнью моря. Общение с природой всегда для Печорина радостно.

Герой романа не только глубоко чувствует красоту природы, но умеет о ней рассказать языком художника: "беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны", "тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподнимая одинокую лодку, причаленную к берегу". Как точно слово Печорина, как разнообразен ритм предложений, передающих движение волн! Два лаконичных предложения, казалось бы, об одном и том же. Но море изображено разное. В первом инверсия ( плескались... волны), цвет волн (темно-синие) передают картину бурного моря, во втором предложении слова тяжелые, мерно и ровно воссоздают картину умиротворенного моря.

Печоринское видение моря образно, сравнения, к которым он прибегает, выразительны: лодка, "как утка, ныряла и потом быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены..."

Мысль Печорина отточена до афоризма: "Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!"

Отдельные строки по своей образности, ритму напоминают стихи: "Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию"; "Предо мной тянулось ночною бурею взволнованное море"; "Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения".

Печорин начитан, суждения его оригинальны, наблюдательность исключительна. Он замечает малейшие изменения в интонации, в выражении лица, умеет почувствовать связь между поведением и внутренним состоянием человека. По тому, как слепой уверенно ступал с камня на камень, избегая рытвин, для Печорина очевидно, что "это была не первая его прогулка". По тусклой бледности лица девушки он улавливает ее волнение, по тому, как она всматривается в даль моря, — беспокойство.

В рассказе о себе у Печорина нет никакой рисовки, приукрашивания своих поступков. С обнажающей правдой он пишет о своем грубом обращении со слепым мальчиком. Он не боится предстать в неприглядном свете, беспристрастно рассказав о своем поединке с контрабандисткой. Ведь это девушка диктует ему свои условия. И лишь случайность спасает его от гибели.

Уже начальные строки рассказа настораживают читателя, говорят о каких-то драматических событиях в жизни героя: "Тамань - самый скверный городишка из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить".

Дальнейшее повествование о приезде героя в Тамань развертывается необычайно стремительно: "Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: "Кто идет? "Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться.

"Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!" — закричал я". Простые предложения, обиходная лексика, обилие глаголов, разговорный характер отдельных выражений, синтаксических конструкций ("к которой избе ни подъедем — занята") придают особую живость этому отрывку. В такой стремительной манере изложены события Печориным.

Живость языку повествования придает и множество фразеологизмов; "скрылся бог знает куда", "последние слова мои были вовсе не у места", "она была далеко не красавица", "не сломил себе шеи", "хвать за пояс", "надо знать и честь", "эта комедия начинала мне надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом", "потерял их из вида", "дела пошли худо", "прочитать на лице", "родилось подозрение", "пришла на мысль", "делать было нечего", "насилу дождался", "куда... таскался".

Необыкновенно выразительна диалогическая речь, а которой выявляется темперамент, склад ума человека. Уклончивые ответы девушки в разговоре с Печориным свидетельствуют о скрытности её характера, постоянной настороженности, остром уме, образности речи. Ответы контрабандистки по своему содержанию и форме напоминают пословицы:

«Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на кровле?

— А смотрела, откуда ветер дует.

— А зачем тебе?

- Откуда ветер, оттуда и счастье.

-Что же? Разве ты песнею зазывала счастье?

—Где поется, там и счастливится.

-А как неравно напоешь себе горе?

-Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко».

Язык рассказа богат синонимами: жилище, дом, изба, хата, лачужка; крыша, кровля; взор, взгляд; луна, месяц; ямщик, извозчик; устремила на меня глаза свои, "глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне", "пристально посмотрела мне в глаза" и т.д.

Порой писатель обращается к одному и тому же слову, используя его различные смысловые значения. Сошлемся на отдельные примеры: "Комендант ничего не мог сказать мне решительного" (определенного); "Мы оба по пояс свесились из лодки; ее волосы касались воды; минута была решительная" (критическая); "Решительно, я никогда подобной женщины не видывал" (здесь решительно в значении пожалуй); "Вдруг что-то похожее на песню поразило (привлекло) мой слух"; "Меня, однако, поразило (удивило) одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски"; “я видел одни только (исключительно) ветхие заборы"; "На, купи себе пряников. — Только?" (и это все?); "Только что (лишь) смерклось, я велел казаку нагреть чайник", "Только тут я опомнился" (здесь только тут в значении вот тогда-то); "Луна тихо (спокойно) смотрела на беспокойную... стихию"; Тихо (медленно, не спеша) пошла к пристани";"... вот показалась между горами волн черная точка...";"... по крайней мере, показалась ли хозяйка?" (здесь показалась в значении появилась, пришла) и т.д.

Простая структура предложений, "упругая глагольность", живость диалогов, богатство словаря, лаконичные пейзажные зарисовки — таковы характерные особенности языка новеллы.

Видно, что Печорин стремится к действию, но он жертва своего тяжелого времени. В данном случае его заинтересовали и заинтриговали новые знакомцы. Он хочет разгадать их поведение - и в результате сам попадает в критическое положение (его едва не утонила девушка). Жажда жизни ещё теплится в его душе, но все никчемные поступки приводят его к ещё большему разочарованию в жизни,

Н.Г. Чернышевский писал: "Лермонтов, понимает и представляет своего Печорина, как пример того, какими становятся лучшие, сильнейшие, благороднейшие люди под влиянием общественной обстановки их круга".

М.Ю. Лермонтов использует и такие художественные средства, как красочные эпитеты, олицетворения, метафоры, сравнения. "Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты". "Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман, едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить". "Ветер по временам приносил мне их разговор". "Осторожной поступью".

Использует в новелле и глаголы движения: остановился, присел и положил; подошла и села; привстал и взглянул; пробежал и скрылся. Эти глаголы усиливают впечатление движения, нарастания событий и тревоги.

Присутствуют предложения, которые усиливают ощущение тревоги: луна начала одеваться тучами; на море поднялся туман; у берега сверкала пена валунов; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; буря сильна; туман густеет.

Проанализировав небольшой отрывок из романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени», мы убедились, что у Лермонтова нет лишних слов в тексте, все на своих местах, всё ясно и точно, образно. Богатство языка романа основывается также на его "многоголосии". Каждый герой говорит своим языком, отражая свой характер, воспитанность, образование и положение в обществе. Мы слышим в романе голоса трех рассказчиков: странствующего офицера, Максима Максимыча и Печорина. У каждого из них свой строй языка, свои особенности речи. К ним присоединяются своеобразные голоса Бэлы, Казбича, Азамата, Грушницкого, княжны Мери, Вернера, Веры и других персонажей романа.

Песня, которую поет героиня повести «Тамань», и по ритмическому строю и по словарю очень близка русским народным песням. В ней выражена мечта о вольной волюшке, прославляется удаль молодецкая, воспевается мужество и презрение к смерти. Удалой Янко, друг бесстрашной героини «Тамани», с гордостью говорит о себе: "А мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит!"

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

М.Ю. Лермонтов противопоставляет в романе «Герой нашего времени» первозданную красоту снежных Кавказских гор нравственной нечистоплотности привилегированных слоев.

Лермонтов любит природу, понимает ее и настроение человека, поэтому его пейзажные зарисовки даны с таким мастерством, до которого, кажется, никто и никогда не возвышался. Это чувствует всякий, читавший его сочинения. Природа в его творчестве не описывается, а живет. Автор «Героя нашего времени» любит только такие виды природы, которые пробуждают в нём сознание его единства с нею.

Природа у М.Ю. Лермонтова - это фон, на котором происходят внутренние переживания героев, это сфера, в которой с человека сбрасывается всё искусственное, наносное, фальшивое и обнажается его внутренняя сущность.

Я очень люблю и лирику, и прозу Михаила Юрьевича Лермонтова и считаю, что его творчество оставило глубокий след в мировой литературе. Его произведения - образец для подрастающего поколения.

Моя работа выполнена. Я довольна её результатом, тат как поставленной цели достигла:

- подробнее познакомилась с пейзажными зарисовками психологического романа «Герой нашего времени».

Главная задача проекта – получение наиболее полной и достоверной информации о языке пейзажной прозы М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» - решена.

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

  1. М.Ю. Лермонтов. Роман «Герой нашего времени». Москва. «Правда». 1990.

  2. Н.Г. Долинина «Печорин и наше время». «Детская литература», Ленинград, 1970.

  3. И.Е.Каплан «Анализ произведений русской классики». Москва «Новая школа», 1997.

  4. К. Ломунов «О жизни и творчестве М.Ю. Лермонтова». Москва : «Детская литература», 1989.

  5. А.А. Мельникова «Пейзаж в художественном произведении». Урок по роману М.Ю.Лермонтова "Герой нашего времени"// Литература в школе - 1995 - №2 - с. 78-79.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Пейзажные зарисовки из романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»

«Герой нашего времени» «Бэла» (456-457)

Солнце закатилось, и ночь последовала за днём без промежутка, как это обычно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различить дорогу, которая всё ещё шла в гору, хотя уже не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми и в последний раз оглянулся вниз на долину; но густой туман, нахлынувший волнами из ущелья, покрывал её совершенно, и не единый звук не долетал уже оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку; но штабс-капитан так грозно на них крикнул, что они вмиг разбежались.

«Герой нашего времени» «Бэла» (458)

До станции оставалось ещё с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полётом. Налево чернело глубокое ущелье; за ним и впереди нас тёмно-сине вершины гор, изрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, ещё сохранявшем последний отблеск зари. На тёмном небе начинали мелькать звёзды, и странно, мне показалось, что они гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам дороги торчали голые, чёрные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мёртвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякивание русского колокольчика.

- Завтра будет славная погода! – сказал я.

Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.

- Что ж это? – спросил я.

- Гуд-гора.

- Ну, так что ж?

- Посмотри, как курится.

И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам её ползали лёгкие струйки облаков, а на вершине лежала чёрная туча, такая чёрная, что на тёмном небе она казалась пятном.

Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих её саклей, и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошёл мелкий дождь. Едва я успел накинуть бурку, как повалил снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана…

«Герой нашего времени» «Бэла» (458-459)

- Да, - отвечал Казбич после некоторого молчания, - в целой Кабарде не найдёшь такой. Раз, - это было за Тереком, - я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда. За мной неслись четыре казака; уж я слышал за собою крик гяуров, и передо мною был густой лес. Прилёг я на седло, поручил себя аллаху и в первый раз в жизни оскорбил коня ударом плети. Как птица нырнул он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу. Конь мой прыгал через пни, разрывал кусты грудью. Лучше было бы мне его бросить у опушки и скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним расстаться, - и пророк вознаградил меня. Несколько пуль провизжало над моёй головою; я уже слышал, как спешившиеся казаки бежали по следам… Вдруг передо мною рытвина глубокая; скакун мой призадумался – и прыгнул. Задние его копыта оборвались с противного берега, и он повис на передних ногах. Я бросил поводья и полетел в овраг; это спасло моего коня: он выскочил. Казаки всё это видели, только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня. Сердце моё облилось кровью: пополз я по густой траве, вдоль по оврагу, - смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз; все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана; я задрожал, опустил глаза и начал молиться. Через несколько мгновений поднимаю их – и вижу: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный как ветер, а гяуры один за другим тянутся по степи на измученных конях. Валлах! это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидел в своём овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат! во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржёт и бьёт копытами о землю; я узнал голос моего Карагёза: это был он, мой товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.

«Герой нашего времени» «Бэла» (464-465)

Меня невольно поразила способность русского человека применятся к обычаем тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.

Между тем чай был выпит; давно запряжённые кони продрогли на снегу; месяц бледнел на западе и готов уж был погрузится в чёрные свои тучи, висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы вышли из сакли. Вопреки предсказанию моего спутника, погода прояснялась и обещала нам тихое утро; хороводы звёзд чудными узорами сплетались на далёком небосклоне и одна за другою гасли по мере того, как бледный отблеск востока разливался по тёмно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлоги гор, покрытые девственными снегами. Направо и налево чернели мрачные, таинственные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как змеи, сползали туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня.

«Герой нашего времени» «Бэла» (474)

Тихо было всё на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветерок с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем. Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колёса, когда лошади выбивались из сил; дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она всё поднималась и наконец пропала в облаке, которое ещё с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, оживающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но совсем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спору, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; всё приобретённое отпадает от души, она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять. Тот, кому случалось, как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитый в их ущельях, тот, конечно, поймёт моё желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины. Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились и оглянулись: на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но на востоке всё было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан, совершенно о нём забыли… Да, и штабс-капитан: в сердцах простых чувство красоты величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.

- Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? – сказал я ему.

- Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца.

- Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна.

- Разумеется, если хотите, оно и приятно; только всё же потому, что сердце бьётся сильнее. Посмотрите, - прибавил он, указывая на восток, - что за край!

И точно, такую панораму вряд ли где ещё удастся мне видеть: под ногами лежала Кайшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубой туман скользил по ней, убегая в соседние тенистые от тёплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекаясь, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы похожие одна на другую, - и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить на веки; солнце чуть показалось из-за тёмно- синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особое внимание. «Я говорил вам, - воскликнул он, - что нынче будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, застанет нас на Крестовой. Трогай!» - закричал он ямщикам.

«Герой нашего времени» «Бэла» (475-476)

Подложили цепи под колёса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утёс, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне её, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вёл коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее уносных, - а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: «И, барин! Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые», - и он был прав: мы точно могли бы не доехать, однако ж всё-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об неё так много заботились…

«Герой нашего времени» «Бэла» (476)

Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чёртову долину… Вот романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными утёсами, - не тут-то было: название Чёртова долина происходит от слова «черта», а не «чёрт», ибо здесь когда-то была граница Грузии. Эта долина была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими довольно живо Саратов, Тамбов и прочие милые места нашего отечества.

- Вот и Крестовая!- сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чёртову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом: наши извозчики объявили, что обвалов ещё не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.

«Герой нашего времени» «Бэла» (477)

И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лёд от действия солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по чёрным камням. В два часа едва могли бы обогнуть Крестовую гору – две версты в два часа! Между тем тучи спустились, повалил град, снег; ветер, врываясь в ущелья, ревел, свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный крест скрылся в тумане, которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока… Кстати, об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил император Пётр I, проезжая через Кавказ; но во-первых, Пётр был только в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказу г.Ермолова, а именно в 1824 году. Но предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям.

Нам должно было спускаться ещё вёрст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучались, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только её дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И ты, изгнанница, - думал я, - плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьётся о решётку железной своей клетки».

- Плохо! – говорил штабс-капитан, - посмотрите, кругом ничего не видно, только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть или засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что не переедешь. Уж эта мне Азия! что люди, что речки – никак нельзя положиться!

«Герой нашего времени» «Бэла» (477-478)

Наконец я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле неё. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.

Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный: с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили табуны; с другой- бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой лошади, все ближе и ближе, и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от нас, и начал кружить лошадь свою как бешенный. Что за притча!..

«Герой нашего времени» «Бэла» (480-481)

Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и беловатый туман начинал расходится в долинах, когда на улице раздался звон дорожного колокольчика и крик извозчиков. Несколько повозок с грязными армянами въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий ход, удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток. За ней шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с которой он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он явно был балованный слуга ленивого барина- нечто вроде русского фигаро.

«Герой нашего времени» «Максим Максимыч» (490)

Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широка площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики- осетины, неся на плечах котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я начал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.

Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…, который, доведя его до гостиницы, простился с ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максим Максимычем.

Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив несколько приказаний, отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.

Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшие привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками- верный признак некоторой скрытности характера. Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение его тела изобразило какую-то нервическую слабость; он сидел, как сидит Бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные – признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов.

Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразится. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только по тому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы об нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что он был вообще очень не дурен и имел и имел одну из тех оригинальных физиогномий, которые особенно нравятся женщинам светским.

«Герой нашего времени» «Максим Максимыч» (492-494)

Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенной оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен её, и внизу с непрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете её, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. «Суда в пристани есть, - подумал я, - завтра отправлюсь в Геленджик».

«Герой нашего времени» «Тамань» (499-500)

Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень.

«Герой нашего времени» «Тамань» (501)

Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить.

«Герой нашего времени» «Тамань» (501)

Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом на право; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но, видно, это была его не первая прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалой берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор.

-Что, слепой?- сказал женский голос ,- буря сильна; Янко не будет.

-Янко не боится бури ,- ответил тот.

-Туман густеет,- возразил опять женский голос с выражением печали.

-В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов,- был ответ.

-А если он утонет?

-Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

«Герой нашего времени» «Тамань» (501-502)

Признаюсь, сколько я ни старался вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн черная точка: она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольным биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаху об берег и разлетится в дребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима.

«Герой нашего времени» «Тамань» (502)

Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Финагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

«Герой нашего времени» «Тамань» (502-503)

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; предо мной тянулись ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающего города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся… Так прошло около часа, может быть, и более… Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, но откуда?.. Прислушиваюсь - напев странный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь – никого нет кругом; прислушиваюсь снова – звуки будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье, с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.

Я запомнил эту песню от слова до слова:

Как по вольной волюшке-

По зелену морю,

Ходят все кораблики

Белопарусники.

Промеж тех корабликов

Моя лодочка,

Лодочка неснащеная

Двухвесельная.

Буря ль разыграется-

Старые кораблики

Приподымут крылышки,

По морю размечутся.

Стану моря кланяться

Я низехонько:

«Уж не тронь ты, злое море,

Мою лодочку:

Везет моя лодочка

Вещи драгоценные,

Правят ею в темную ночь

Буйная головушка».

«Герой нашего времени» «Тамань» (504)

Месяц ещё не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. «Взойдем в лодку»,- сказала моя спутница; я колебался -я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел опомниться, как заметил, что мы плывем. «Что это значит? – сказал я сердито. «Это значит, -отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, - это значит, что я тебя люблю…»

«Герой нашего времени» «Тамань» (507)

На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и не очень удивился ,узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан её и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из неё, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но острижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. «Янко, - сказала она, - все пропало!» Потом разговор их продолжался, но так тихо, что я ничего не мог расслушать.

«Герой нашего времени» «Тамань» (508)

Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал белый парус между темных волн; слепой все сидел на берегу, и вот мне почудилось что-то похожее на рыдание; слепой мальчик точно плакал, и долго, долго… Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

«Герой нашего времени» «Тамань» (509)

Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа,-- а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо синё – чего бы, кажется, больше? зачем тут страсти, желания, сожаления?… Однако пора. Пойду к Елисаветинскому источнику: там говорят, утром собирается все водяное общество.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (509-510)

Подымаясь по узкой тропинке к Елисаветинскому источнику, я обогнал толпу мужчин штатских и военных, которые, как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (510)

Наконец вот и колодезь… На площадке близ него построен домик с красной кровлей над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли,- бледные, грустные. Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед по площадке, ожидая действия вод. Между ними были два- три хорошеньких личика. Под виноградными аллеями, покрывающим скат Машука, мелькали порою пестрые шляпки любительниц уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную фуражку, или безобразную круглую шляпу. На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус; между ними были два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечится от золотухи.

Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал рассматривать живописную окрестность.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (511)

Я повернулся и пошел от него прочь. С полчаса гулял я по виноградным аллеям, по известчатым скалам и висящим между ними кустарникам. Становилось жарко, и я поспешил домой. Проходя мимо кислосерного источника, я остановился у крытой галереи, чтоб вдохнуть под её тенью, и это доставило мне случай быть свидетелем довольно любопытной сцены. Действующие лица находились вот в каком положении. Княгиня с московским франтом сидела на лавке в крытой галерее, и оба были заняты, кажется, серьезным разговором. Княжна, вероятно допив уж последний стакан, прохаживалась задумчиво у колодца. Грушницкий стоял у самого колодца; больше на площадке никого не было.

Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бедняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.

Княжна Мери видела все это лучше меня.

Легче птички она к нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала его с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись, что её маменька ничего не видала, кажется, тотчас же успокоилась. Когда Грушницкий открыл рот, чтобы поблагодарить её, она была уже далеко. Через минуту она вышла из галереи с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла такой вид чинный и важный- даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго её провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липкими бульвара… Но вот её шляпка мелькнула через улицу; она вбежала в ворота одного из лучших домов Пятигорска. За ней прошла Княгиня и у ворот и у ворот раскланялась с Раевичем.

Только тогда бедный страстный юнкер заметил мое присутствие.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (514-515)

Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу- никого уже нет. Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом его велись и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий его кустарник. Воздух был напоен электричеством. Я углубился в виноградную аллею, ведущую в грот; мне было грустно. Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор … Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках? Размышляя таким образом, я подошел к самому гроту. Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь; шляпка закрывала её лицо. Я хотел уже вернуться, чтоб не нарушать её мечтаний, когда она меня взглянула.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (525)

Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараюсь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (527-528)

Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко; месяц подымался на востоке; вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Оклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. Порою звучный топот коня раздавался по улице, сопровождаемый скрипом нагайской арбы и заунывным татарским припевом. Я сел на скамью и задумался… Я чувствовал необходимость излить свои мысли в дружеском разговоре…, но с кем?.. «Что делает сейчас Вера?»- думал я… Я бы дорого дал, чтобы в эту минуту пожать её руку.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (529-530)

А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге6 авось кто-нибудь подымет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявляется в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие- подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха- не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права,- не самая ли это сладкая пища нашей гордости? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить её к действительности: идеи- создания органически, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно также, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.

Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежностью юного сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь им волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря, Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешенных порывом: душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью,- лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие божие.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (539-540)

Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу.

По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжении целой прогулки.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (542)

Я до вечера бродил пешком по окрестностям Машука, утомился ужасно и, пришедши домой, бросился на постель в совершенном изнеможении.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (550)

Вот уж три дни, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром, просыпаясь, сажусь у окна и навожу лорнет на её балкон; она давно уж одета и ждет условленного знака; мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Живительный горный воздух возвратил ей цвет лица и силы. Недаром Нарзан называется богатырским ключом. Здешние жители утверждают, что воздух Кисловодска располагает к любви, что здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у подошвы Машука. И в самом деле, здесь все дышит уединением; здесь все таинственно- и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами, и ущелья, полные мглою и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны, и свежесть ароматического воздуха. Отягощенного испарениями высоких южных трав и белой акации, и постоянный, сладковато-усыпительный шум студеных ручьев, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски и наконец кидаются в Подкумок. С этой стороны ущелье шире и превращается в зеленую лощину; по ней вьется пыльная дорога. Всякий раз, как я на неё взгляну, все мне кажется, что едет карета, а из окна кареты выглядывает розовое личико. Уж много карет проехало по этой дороге ,- а той все нет. Слободка, которая за крепостью, населилась; в ресторации, построенный на холме, в нескольких шагах от моей квартиры, начинают мелькать вечером огни сквозь двойной ряд тополей; шум и звон стаканов раздаются до поздней ночи. Нигде так много не пьют кахетинского вина и минеральной воды, как здесь.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (551)

Верстах в трех от Кисловодска, в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это- ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее солнце сквозь них бросает на мир свой пламенный взгляд. Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не думал о солнце. Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их- совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в воду, которая была не выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискосок против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (553)

Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна поднималась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали гаснуть в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…

В одном из домов слободки, построенном на краю оврага, заметил я чрезвычайное освещение; по временам раздавался нестройный говор и крики, изобличавшие военную пирушку. Я слез и подкрался к окну; неплотно притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслышать их слова.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (555)

На дворе было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на вершинах окрестных гор: лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами тополей, окружающих ресторацию; у окон ее толпился народ. Я спустился с горы и, повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг мне показалось, что кто-то идет за мной. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать; однако я из осторожности обошел, будто гуляя, вокруг дома. Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собой; человек, завернутый в шинель, пробежал мимо меня. Это меня насторожило; однако я прокрался к крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь отварилась; маленькая ручка схватила мою руку…

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (559)

Сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно!

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (565)

Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню - в этот раз, больше чем когда- нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! Как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец, они, казалось сходились непроницаемой стеной. Мы ехали молча.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (567)

Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал составили шаткие ступени этой природной лестницы; цепляясь за кусты, мы стали карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним секунданты, а потом мы с доктором.

-Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав мне крепко руку. – Дайте пощупать пульс!… О-го! лихорадочный!… но на лице ничего не заметно… только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.

Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий споткнулся; ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.

-Берегись! – закричал я ему, - не падайте заранее; это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря!

Вот мы взобрались на вершину выдавшей скалы; площадка была покрыта мелким песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльбрус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась; там внизу казалось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (570)

Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор; в ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать ее уже в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! – одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать её руку… Я молился, проклинал, плакал, смеялся… нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!…

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (576)

Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул сном Наполеона после Ватерлоо.

Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна, расстегнул архалук, - и горный ветер освежил грудь мою, еще не успокоенную тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, её осеняющих, мелькали огни в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас все было тихо, в доме княгини было темно.

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (577)

Я как матрос, рожденный на и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце: он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобно крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющей от пены валунов и ровном бегом приближающийся к пустынной пристани…

«Герой нашего времени» «Княжна Мери» (580)

Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что некогда люди были премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!… И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неименным!…

«Герой нашего времени» «Фаталист» (584-585)

Сырое ноябрьской утро лежало над Петербургом. Мокрый снег падал хлопьями, дома казались грязными и тёмными, лица прохожих были зелены; извозчики на биржах дремали под рыжими полостями своих саней; мокрая длинная шерсть их бедных кляч завивалась барашком; туман придавал отдаленным предметам какой-то серо-лиловый цвет. По тротуарам лишь изредка хлопали калоши чиновника, да иногда раздавался шум и хохот в подземной полпивной лавочке, когда оттуда выталкивали пьяного молодца в зеленой фризовой шинели и клеенчатой фуражке. Разумеется, эти картины встретили бы вы только в глухих частях города, как, например… у Кокушкина моста. Через этот мост шел человек среднего роста, ни худой, ни толстый, не стройный , но с широкими плечами, в пальто, и вообще одетый со вкусом; жалко было видеть его лакированные сапоги, вымоченные снегом и грязью; но он, казалось, об этом нимало не заботился; засунув руки в карманы, повеся голову, он шел неровными шагами, как будто боялся достигнуть цель своего путешествия или не имел её вовсе. На мосту он остановился, поднял голову и остановился. То был Лугин. Следы душевной усталости виднелись на его измятом лице, в глазах горело тайное беспокойство.

Словарь выразительных средств

(по пейзажам М.Ю. Лермонтова)

Бахрома – снегов («Бэла»); тянется серебряной бахромой («Княжна Мери»).

Вершины гор - темно-синие, изрытые морщинами, покрытые слоями снега («Бэла»); холодные вершины гор («Максим Максимыч»); зеленые вершины гор; льдистые («Княжна Мери»).

Ветер - сырой холодный ветер («Бэла»); пустынный ветер; горный ветер («Княжна Мери»).

Воздух - чист и свеж; благовонный воздух («Княжна Мери»).

Волны - темно-синие; тяжелые волны («Тамань»).

Городок - чистенький, новенький («Княжна Мери»).

Горы - неприступные («Бэла»); Гуд-гора курилась («Бэла»); крутые отлоги гор, покрытые девственными снегами («Бэла»); пустынные горы; причудливые обрывы гор; темно синяя гора («Бэла»); снеговые горы; кудрявые горы, озаренные южным солнцем («Княжна Мери»).

День - чудесный, светлый и не жаркий («Бэла»); радостный луч молодого дня («Княжна Мери»).

Дождь - мелкий («Бела»); серебряный дождь («Княжна Мери»).

Долина - славное место («Бэла»).

Дорога - опасная; узкая («Бэла»).

Звезды - хороводы звёзд чудными узорами сплетались на далеком небосклоне («Бэла») звезды спокойно сияли на темно-голубом своде («Фаталист»).

Месяц - бледнел на закате и готов был погрузиться в черные свои тучи («Бэла»); полный месяц («Тамань»); красный месяц («Княжна Мери»).

Море - ночною бурею взволнованное («Тамань»).

Небо - темное («Бэла»); голубое небо, усеянное разорванными облачками («Тамань»); небо синё («Княжна Мери»).

Облака - легкие струйки облаков; облако еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы; серое облако; холодное дыхание облака («Бэла»); серые клочки облаков; зловещее облако; волокнистые облака («Княжна Мери»).

Обрывы - желтые, исчерченные промоинами («Бэла»).

Палисадник - скромный («Княжна Мери»).

Пропасти - мрачные, таинственные («Бэла»).

Скалы - красноватые; обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар («Бэла»).

Солнце - наше северное солнце («Княгиня Лиговская»); солнце ярко («Княжна Мери»).

Туман - густой, нахлынувший волнами из ущелья; голубой туман («Бэла»); беловатый туман («Максим Максимыч»); теряясь в золотом тумане утра («Княжна Мери»); туман придавал предметам какой-то серо-лиловый цвет («Штосс»).

Туча - черная, такая черная, что на темном небе она казалась пятном; тучи, висящие на дальних вершинах («Бэла»); грозовая туча («Тамань»); белые мохнатые тучки («Княжна Мери»).

Утро - было туманное («Княгиня Лиговская»); тихое («Бэла»); теплые лучи утра («Бэла»); голубое и свежее утро («Княжна Мери»); сырое ноябрьское утро («Штосс»).

Ущелье - глубокое; загудело черное ущелье («Бэла»).

Ветер ревел, свистал, как Соловей-разбойник («Бэла»).

Вершины гор, как бесчисленное стадо («Бэла»).

Воздух становился так редок, что трудно было дышать; животворящий, разлитый в ущельях («Бэла»).

Воздух чист и свеж, как поцелуй ребёнка («Княжна Мери»).

Горы синее и туманнее («Бэла»).

Долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями («Бэла»).

Две звездочки, как два спасительных маяка, сверкали на темно-синем своде («Тамань»).

Луна тихо смотрела на беспокойную, на покорную ей стихию («Тамань»).

Машук, как мохнатая персидская шапка («Княжна Мери»).

Метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая северная; её дикие напевы печальнее, заунывнее («Бэла»).

Месяц, полный и красный, как зарево пожара («Княжна Мери»).

Облако, как коршун, ожидающий добычу («Бэла»); серые клочки облаков вились и ползали, как змеи, будто зацепившиеся за колючий его кустарник («Княжна Мери»).

Пятиглавый Бешту синеет, как “последняя туча рассеянной бури”(«Княжна Мери»).

Речка сверкает, как змея своею чешуёю («Бэла»).

Снасти, подобно паутине («Тамань»).

Тучи, висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса («Бэла»).

Серебряной бахромой сверкали снеговые горы («Бэла»).

Речка тянется серебряною нитью («Бэла»).

Умирающая прохлада ночи («Княжна Мери»).

Высказывания о художественном мире М.Ю. Лермонтова

«Немного было в мире поэтов, умевших передавать тончайшие душевные состояния, пластические образы и живой разговор посредством стиха и прозаической фразы, звучание которых составляет неизъяснимую прелесть, заключенную в музыкальности каждого слово и в самой поэтической интонации. Немного рождалось поэтов, которые бы так «слышали» мир и видели бы его так — динамично, объемно, красочно. В этом Лермонтову-поэту помогал его глаз художника. Не только с натуры, но и на память он мог воспроизводить на полотне, на бумаге фигуры, лица, пейзажи, кипение боя, скачку, преследование. И, обдумывая стихотворные строки, любил рисовать грозные профили и горячих, нетерпеливых коней. Если бы он профессионально занимался живописью, он мог бы стать настоящим художником»

Ираклий Андроников

«При этом роман обладает свойствами высокой поэзии: его точность, емкость, блеск описаний, сравнений, метафор, фразы, доведенные до краткости и остроты афоризмов, — то, что прежде называлось «слогом» писателя и составляет неповторимые черты его личности, его стиля и вкуса, - доведено в «Герое нашего времени» до высочайшей степени совершенства.

Великая человечность Лермонтова, пластичность его образов, его способность «перевоплощаться» - в Максима Максимыча, в Казбича, в Азамата, в Бэлу, в княжну Мери, в Печорина, соединение простоты и возвышенности, естественности и оригинальности — свойства не только созданий Лермонтова, но и его самого. И через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека — грустного, строгого, нежного, властного, скромного, смелого, благородного, язвительного, мечтательного, насмешливого, застенчивого, наделенного могучими страстями и волей и проницательным беспощадным умом. Поэта гениального и так рано погибшего. Бессмертного и навсегда молодого».

Ираклий Андроников

«Поэтический мир Лермонтова — это мир высоких, прекрасных чувств — любви, дружбы. Мир глубоких, тонких переживаний человеческой души. Все творчество поэта проникнуто томлением, тоской по идеалу.

Лермонтов видел природу глазами художника, он слушал ее, как музыкант. В его поэтическом мире все звучит и поет, все сверкает и переливается красками. Тут и яркий блеск солнечного дня, тут и лунное голубое сияние ночи.

Горы, скалы, утесы, потоки, реки, деревья — вся природа живет в его произведениях. У него даже камни говорят, а горы думают, хмурятся, спорят между собой, как люди, утесы плачут, деревья ропщут на бога и видят сны. Здесь и целая симфония вечно движущихся и меняющих свою форму облаков. Здесь и снежные горы Кавказа, здесь и снежная вьюга над Москвой.

Поэзия Лермонтова — исповедь человеческой души. Его стихи обращены непосредственно к человеческому сердцу. Они отличаются исключительной полнотой и так же насыщены внутренним чувством — идеями, эмоциями, желаниями, жизнью, поэтическими образами, — как переполнена и душа поэта. Но иногда небольшое лирическое стихотворение не могло вместить всего богатства этой души. Поэтическая мысль развивалась и как бы упорно преследовала Лермонтова. Из лирического стихотворения вырастала романтическая поэма. Она заключала в себе целую повесть человеческой жизни, но в ней звучала и музыка его собственного сердца».

Т. Иванова

«Лермонтов брал цвета у радуги, лучи у солнца, блеск у молнии, грохот у громов, гул у ветров... вся природа несла и подавала ему материалы, когда писал он эту поэму... стих поэмы звучит и отрывисто падает, как удар меча...такой стих — булатный меч».

Белинский об эстетических красотах лермонтовского «Мцыри»:

«Главные достоинства художественного мира Лермонтова, такие, как глубокое знание человеческого сердца и современного общества, широкость и смелость кисти, сила и могущество духа, роскошная фантазия, неисчерпаемое обилие эстетической жизни, самобытность и оригинальность...».

В.Г. Белинский

«Роман г. Лермонтова проникнут единством мысли, и поэтому, несмотря на его эпизодическую отрывочность, его нельзя читать не в том порядке, в каком расположил его сам: автор иначе вы прочтете две превосходные повести и несколько превосходных рассказов, но романа не будете знать. Тут нет ни страницы, ни слова, ни черты, которые были бы наброшены случайно; тут все выходит из одной главной идеи, и все в нее возвращается. Так линия круга возвращается в точку, из которой вышла, и никто не найдет этой исходной точки. В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный современный вопрос о внутреннем человеке, вопрос, на который откликнутся все, и потому роман должен возбудить всеобщее внимание, весь интерес нашей публики. Глубокое чувство действительности, верный инстинкт истины, простота, художественная обрисовка характеров, богатство содержания, неотразимая прелесть изложения, поэтический язык, глубокое знание человеческого сердца и современного общества, широкость и смелость кисти, сила и могущество духа, роскошная фантазия, неисчерпаемое обилие эстетической жизни, самобытность и оригинальность — вот качества этого произведения, представляющего собою со¬вершенно новый мир искусства».

Из «Отечественных записок»

«Дух человеческий с безграничным упоением прислушивается к прозябанию дольней лозы, к подводному ходу морского гада, к шелесту листьев, колеблемых в знойный полдень летним ветерком: он сознает с ними свое родство: он чует в них незримое присутствие, слышит в них веяние того же бессмертного духа жизни, который, подобно огню Прометееву, живит и его собственное существование. Для живого человека природа всюду является одушевленною: он слышит ее голос и в безмолвном образовании металлов, в таинственной лаборатории недр земных, и завывание ветра,— там, у полюсов, в царстве вечной зимы и смерти, на звонких льдах воздымающего пушистые вьюги; в приливе и отливе вод он видит как бы тяжелое, напряженное дыхание исполинской груди, очаровывает в них игрою жизни. Поэзия — это биение пульса мировой жизни, это ее кровь, ее огонь, ее свет и солнце.

Поэт — благороднейший сосуд духа, избранный любимец небес, певец природы, эолова арфа чувств и ощущений, орган мировой жизни. Еще дитя, он уже сильнее других сознает свое родство со вселенной, свою кровную связь с нею; юноша,— он уже переводит на понятный язык ее немую речь, ее таинственный лепет..,».

В.Г. Белинский

«Подобные натуры обычно появляются в периоды упадка устоявшихся форм общественной жизни, в переходное время, когда в обществе господствует скептицизм и нравственное разложение. Кажется, что в такие времена в них одних находят убежище чистейшие идеалы человечества; только их устами они провозглашаются. Они клеймят пороки общества, обнажая свои собственные раны, ошибки и внутреннюю борьбу, и в то же время они искупают и исцеляют этот прогнивший мир, раскрывая красоту и совершенство человеческой натуры, в тайны которой может проникнуть только гений. В их творчестве слиты воедино эпос и лирика, действие и размышление, повествование и сатира. Барбье и более всего Байрон представляют этот тип поэта; оба они, как и Пушкин, оказали на Лермонтова немалое влияние. Пушкин научил его тайнам русского стиха; подобно Байрону он глубоко презирал общество; у Барбье он учился сатире и чеканным формам ее выражения. Но влияния эти ни в малейшей степени не подавили его самобытности, скорее, напротив, они лишь усилили и отточили ее.

Что, однако, особенно примечательно в творчестве Лермонтова — это реализм, который, как мы уже говорили в нашей статье о Пушкине, составляет, пожалуй, наиболее характерную черту русской литературы вообще. Обладая живой и впечатлительной натурой, громадной наблюдательностью, удивительной способностью впитывать в себя впечатления других, русские обладают, по-видимому, всеми необходимыми свойствами, чтобы реализм — эта несомненная основа сегодняшнего искусства — получил широкое развитие в их литературе. Лермонтов, куда бы он ни обращал мысль, всегда остается на твердой почве реальности, и этому-то мы и обязаны исключительной точности, свежести и правдивости его эпических поэм, равно как беспощадной искренности его лирики, которая всегда есть правдивое зеркало его души».

(Из статьи «Русская литература» о Михаиле Лермонтове»)

Графическое и живописное наследие М.Ю.Лермонтова

Картины, акварели и рисунки М.Ю.Лермонтова

Пейзаж с двумя березами. Акварель М.Ю.Лермонтова. 1828-1832

Вид Пятигорска. Масло, 1837

Сцена из кавказской жизни. Масло,1838.

Эпизод сражение при Валерике. 1840

Перестрелка в горах Дагестана.

Вид Тифлиса. 1837

Военно-Грузинская дорога близ Мцхета. Масло, 1837

Автор
Дата добавления
01.08.2018
Раздел
Подраздел
Просмотров
Просмотров 132
Номер материала
784
Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.